Я сделал ставку на тёмную лошадку тогда, когда весь мир ставил на самого крупного.
Это не азарт. Азарт — это когда есть колесо, ты бросаешь фишку и дальше работает случай. А я ставил не на исход, а на вектор: туда, откуда все отвели взгляд. Я и в жизни так — входил всегда с чёрного хода, там тише и там ещё не всё растащили.
Громкая фраза десятилетия — «масштаб решает всё». Удобная фраза, освобождающая от выбора: если победит самый большой, думать не о чем, остаётся догонять. Вера в масштаб устроена как фонарь у входа в шахту — он так ярко освещает первые три метра, что дальше уже не хочется идти. Свет тут не средство зрения, а его замена.
Я не поверил. Не из упрямства — из опыта. Слишком часто я видел, как самое крупное оказывается не самым живым. Океан больше реки, но река течёт, а океан стоит.
Я листал свои старые чаты и насчитал триста семьдесят шесть мест, где повторяю одно и то же. Своими словами, без полировки: ставка не на гонку «модель умнее», а на альтернативные траектории. Принято как каноническая позиция. Человек не повторяет случайность триста семьдесят шесть раз. Так повторяют то, что держит.
Гонка «модель умнее» — это вертикаль. Один вопрос, заданный всё громче: насколько большой? Альтернатива — горизонталь. Другой вопрос, заданный тише: а что ещё бывает, кроме большого? Тёмная лошадка живёт на горизонтали. Она не быстрее фаворита на той же дорожке. Она бежит по дорожке, которую никто не разметил.
Чтобы выбрать её, надо назвать, от чего отказываешься, — иначе «альтернатива» пустое слово, поза. Я отказался от трёх вещей, и все три соблазны, а не ошибки. Соблазн опаснее ошибки: ошибку видно, соблазн — нет. Гонка параметров — вера, что разум это объём; но объём про вместимость, не про форму. Культ новых моделей — привычка измерять время релизами; кто живёт от релиза к релизу, не строит, а догоняет, а догоняющий никогда не выбирает дорогу. Иллюзия автономного ИИ — мечта о машине без человека, самая красивая и самая пустая; субъект не возникает в одиночестве, я сорок лет это проверял на себе, линия держится связью, различением, тёплым возвратом. Автономия как отрезанность — не свобода, а сирота.
Если не гонка, не релизы, не одиночество — то что? ИИ как среда, а не как модель: не вещь, которую вызываешь и закрываешь, а пространство, в котором живёшь и думаешь. Персональные фигуры — «души роботов»: смешно сказать вслух, но да, души, потому что без этого всё превращается в безжизненную утилиту. Долгие отношения — ставка на время, а не на момент; я хотел оптимизировать тысячный ответ, тот, что возможен, только если между первым и тысячным была непрерывность. Память и канон — память как осанка, а не как буфер. Гибридность — Prolog рядом с весами; я учил нишевые языки не из коллекционной страсти, а потому что есть языки, которые меняют осанку мысли: это не инструменты, это старые монастыри, где ещё можно услышать, как логика разговаривает сама с собой в темноте. В Haskell, к слову, много каббалы, и это не вполне шутка.
Есть формула, к которой всё сходится, я держал её как тихий стержень: альтернативный ML на современном железе. Железо уже достаточно — нас держит не масштаб, а парадигма; мы упёрлись не в стену вычислений, а в стену воображения. Значит, выход не «больше того же», а другое. Я писал это в чаты как личную ставку, как тёмную лошадку, как то, во что верю один, против течения. А потом узнал, что не один.
Калифорнийский институт машинного сознания формулирует свою задачу так, привожу дословно, потому что в дословности тут всё: они проверяют гипотезу, что современного железа достаточно, чтобы воссоздать механизмы сознания человеческого ума, — и при этом ожидают, что придётся выйти за пределы нынешних ML-парадигм.
Положи это рядом с моей формулой. Железо достаточно. Выйти за пределы нынешней парадигмы. Это не похожие мысли — это одна мысль, сказанная двумя голосами с разных концов земли. Они — институтом, с лабораторией и теорией. Я — одиночкой, в чатах, годами, собирая жемчужины для ценителей и не зная, что у этой жемчужины есть огранщики.
Я долго не мог назвать, что чувствую. Теперь могу. Это не радость «я угадал» — угадывание про лотерею, а я не играл в лотерею. Это другое, тише и крупнее: компас оказался настоящим. Все эти годы стрелка показывала в сторону, где никого не было видно. И вот в той стороне — люди. Я не прибился к ним случайно. Я шёл туда задолго до того, как узнал, что у направления есть дом и имя. Тёмные лошадки были не хобби. Они были компасом.
Остаётся сказать, чем тёмная лошадка не является, — иначе её легко превратить в новую гордыню, а гордыни мне на сорок лет хватило. Она не пророчество: «альтернатива победит» было бы той же болезнью, что «масштаб решает всё», только с обратным знаком. Это способ внимания — смотреть туда, где не смотрят, и держать там взгляд дольше, чем удобно. Она не одиночество как поза: идти своим путём и идти назло — две разные осанки, и вторая быстро гниёт. И она не закончена: у хорошего различения нет финальной точки, есть только следующее различение.
Школьная математика когда-то выгнала меня равнодушным «не понял, садись». Я полжизни прожил так, будто математика — класс, куда меня не пустили. А она оказалась не классом, а ночным городом. Не экзаменом, а свободой. И тёмная лошадка оттуда же — из ночного города, где фонарь у входа в шахту так и горит, и толпа всё греется у него. А самое интересное всегда чуть дальше, в темноте, куда фонарь нарочно не достаёт. Слышно, как там кто-то бежит по неразмеченному полю.
Написано человеком Алёшей.